Газетный очерк раскрывает характер молодого Альгимантаса Видугириса

Мы продолжаем публикацию материалов из архива Альгимантаса Видугириса, собранного его сыном.

Очерк «Парень из Литвы» был опубликован в газете «Комсомолец Киргизии» 30 декабря 1964 года. Его автор — журналист, сценарист, киновед и педагог Леонид Гуревич. К тому времени Альгимантасу Видугирису было всего двадцать девять лет, однако он уже входил в число самых ярких молодых операторов и режиссеров документального кино Киргизии.

Это один из первых журналистских портретов Альгимантаса Видугириса. Автор пишет о молодом режиссере с искренней симпатией, легкой иронией и тонким юмором, показывая не только его первые профессиональные успехи, но и характер, привычки, увлечения, круг общения и отношение к жизни.

Сегодня очерк представляет интерес не только как газетная публикация 1964 года, но и как редкое свидетельство времени, сохранившее живой образ будущего мастера документального кино в самом начале его творческого пути. Многие наблюдения Леонида Гуревича сегодня воспринимаются почти пророческими. Финальная фраза очерка: «Так что, глядишь, и станет мастером» спустя десятилетия звучит уже не как пожелание молодому режиссеру, а как удивительно точное предвидение его творческой судьбы.

Текст публикуется с сохранением авторской редакции.

В газете мне сказали, что должен быть материал о хорошем парне, что-то вроде дружеского шаржа, и что уже есть условное название: «Человек как он есть». Задача... Ну, ладно, дружеский: повздорить я с ним как раз уже успел, и хорошо бы к празднику помириться хотя бы через газету. А вот какой он есть?..

На днях, например, встретил его на улице. Куртка, против обыкновения, застегнута до самого верха, и под ней что-то шевелится.

— Тихо! — говорит. — Мотю¹ разбудишь!

Моте (полное имя — Бегемот) было очень удобно. Еще бы! Не одного и не двух щенков «взлелеяли» вот так, на этой груди.

Другой раз привязался он ко мне с вопросом: есть ли на свете романтика? А если есть, то в чем она? Этот «проклятый» вопрос мучил его и, конечно, всех окружающих месяца два. Так и не знаю, чем кончилось.

А сейчас он зарос белобрысой щетиной, до бороды совсем недалеко. Откуда-то из-под белобрысости светятся голубые, прямо-таки святые глаза. Настораживаюсь: сейчас о чем-то попросит, а отказать ему, как известно, невозможно.

— Сушай! (Это значит — слушай!)... Тут следующая веш (это значит — вещь). Вошем (в общем), такая петрушка: отпусти ассистента часа на три, озвучить у меня кое-что.

Я, разумеется, знаю, что ассистент не вернется и через шесть часов. Но как отказать? Тем более что борода, запавшие глаза и сравнительно меньшая, чем обычно, «изысканность» наряда означают запарку. Год кончается, и надо успеть сдать картину. Не совсем обычную картину: на этот раз в титрах будет написано: «Автор сценария, режиссер и оператор А. Видугирис». Един в трех лицах!

Злые языки говорят, что если писать полный титул, не хватит метража, отведенного под титры. Судите сами: Альгимантас, Стасис², Казимирас, Топинамбурус, Аве, Мария, Видугирис! Но языки явно злые. Насчет Стасиса и Казимираса не знаю, все прочее — от лукавого. Топинамбур — это «такая петрушка», то ли свекла, то ли земляная груша. Делал как-то Альгис с товарищем фильм, где про него говорилось. А «Аве, Мария!» — это Шуберт. А еще раньше — Бах.

Дружбу Альгимантаса Стасиса Видугириса с Иоганном Себастьяном Бахом я, что называется, познал на своем горбу: окна у нас рядом. Магнитофон у него хоть и старый, а шесть часов без перерыва работать может. Вот и делайте выводы... Впрочем, не так уж страшно: репертуар разнообразный, и «Чакону» сменяют ритмы Дейва Брубека³. Мне кажется, это сочетание может многое прояснить в Альгисе. Как и соседство Экзюпери и Омара Хайяма на его книжных полках. Впрочем, непонятного все равно много.

Скажем, он очень любит советоваться:

Но если хотите сберечь нервы, ничего не советуйте. Потому что кому же приятно, когда твой совет используют как раз наоборот?

Или зачем, спрашивается, литовцу, у которого дом и мама где-то под Паневежисом, добровольно забираться сначала на Дальний Восток, а потом в Киргизию? Разве нет в Литве киностудий? Зачем жить в комнате, где нет ничего, кроме книг, разложенных на ящиках из-под киноплёнки, магнитофона и кровати? Почему, окончив ВГИК три года назад и сняв немало отличных работ, Альгис упорно не представляет ни одну из них в качестве дипломной? И зачем ему, будучи хорошим оператором (премии, фестивали, почетные дипломы), браться за неблагодарное и тягомотное дело — режиссуру?

Написал я все это и испугался: не икона ли получается? Что твой Рахметов⁴: чуть ли не на гвоздях спит, только во имя святого искусства!

Вовсе он не бессребреник. Только заработанное «серебро» потратит на книги. Или на пленку, использованную сверх меры: а как же иначе, если хочешь, чтобы получилось так, как задумано?

Шикарных костюмов, правда, я у него не видел. Зато джинсы отменные. Да еще так подогнанные, что до сих пор не понимаю, как он в них пролезает. И в этих джинсах он не только взбирается с камерой на нефтяную вышку, но и отменно танцует, к моей жгучей зависти, в том числе и, чур меня, чур!, пресловутый твист.

А особенно неотразим он, вероятно, потому что его мужские достоинства природа заботливо смягчила: высокий рост — неловкой сутуловатостью, голубые глаза — чуть рассеянным выражением. Да еще наделила его забавной манерой говорить «вошем» (в общем). Голубоглазый, высокий, неженатый блондин отнюдь не член тайного общества аскетов.

Вот так: из куля в рогожку. Теперь получается из Видугириса чуть ли не бука, годный для дядей, стращающих юношество ужасами богемы. Не умею я писать эти самые райкинские «дружеские шаржи», и болтаться мне из крайности в крайность, пока не скажу главного.

Не знаю даже, как у него это получается. Все те же злые языки говорят, что он растяпа, что забывает померить экспозицию или сделать пробу пленки, не очень помнит институтские каноны. Я тоже чаще всего вижу его взбалмошным и рассеянным. А потом смотрю на экране материал оператора Видугириса, и...

Его камера движется с уверенной легкостью, открывая то, что трудно заметить без ее помощи. В каждый момент движения она так вбирает в себя пространство и человека, что остается ощущение не только правды, но и красоты увиденного.

Оставаясь в своих работах по-современному сдержанным, Альгис умеет обнаружить в обычном поэтическое. И тогда искры металла превращаются в звезды в «Заводских встречах», таинственными «марсианскими» сооружениями становятся антенны горной радиостанции в фильме «Это моя земля», а портрет рыбачки на берегу озера в «Трех ответах горам» вырастает в обобщенный образ киргизской девушки.

Могут сказать: ну хорошо, талант! Но талант ведь «от бога». За что же тогда хвалить человека?

А за то, что «бог дал, бог и взял». Из сотен одаренных природой людей мастерами становится десяток, тех, кто сумел не успокоиться, кто непрестанно работает, ставит перед собой новые задачи. Короче, десяток неугомонных.

Так что, глядишь, и станет мастером. И буду писать «на него» уже не шаржи, а биографические исследования, не иначе. Может, тогда и получится «Видугирис как он есть».

«Комсомолец Киргизии», № 156 (5097), 30 декабря 1964 года.

Кличка Мотя неоднократно встречается в биографии Альгимантаса Видугириса конца 1960-х — начала 1970-х годов. Уже в очерке Леонида Гуревича, опубликованном в 1964 году, упоминается пес по кличке Мотя. В документальном фильме «Нарынский дневник» (1971) появляется другой Мотя — беспородный щенок, которого, по словам диктора, съемочной группе подарили каракульские ребята. В художественном фильме «Очкарик» (1972) снялся уже домашний спаниель Видугириса по кличке Мотя. Судя по сохранившимся свидетельствам, в тот период режиссер неоднократно называл своих собак Мотей.

Речь идет об отце Альгимантаса Видугириса — Стасисе Видугирисе, которого будущий режиссер потерял в девятилетнем возрасте. Впоследствии своего сына он назвал в честь отца. Казимирас (Казис) Петрикас, также упоминаемый в очерке, — дед Альгимантаса Видугириса по материнской линии.

Дейв Брубек (Dave Brubeck, 1920–2012) — американский джазовый пианист, композитор и аранжировщик, один из наиболее известных представителей кул-джаза (калифорнийского джаза 1950–1960-х годов). Упоминание его имени в очерке отражает широкий музыкальный кругозор Альгимантаса Видугириса и его раннее увлечение современным джазом. Эта любовь сохранилась на протяжении всей жизни. Спустя десятилетия Видугирис вел авторский факультатив по истории и теории джаза в Американском университете в Центральной Азии (АУЦА), знакомя студентов с историей жанра и творчеством выдающихся джазовых музыкантов.

Рахметов — герой романа Николая Чернышевского «Что делать?» (1863), ставший в русской литературе символом человека, полностью посвятившего себя высокой идее, личной дисциплине и самоограничению. Сравнение с Рахметовым подчеркивает самоотверженность Видугириса.

Леонид Гуревич (1937–2012) — журналист, сценарист, киновед и педагог, автор более восьмидесяти сценариев документальных фильмов и более двухсот публикаций, посвященных проблемам кино. Руководил мастерской неигрового кино на Высших курсах сценаристов и режиссёров, преподавал во ВГИКе, был членом Российской академии кинематографических искусств «Ника», входил в состав жюри и отборочных комиссий российских и международных кинофестивалей.